История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье

лагерь партии и центр военных действий. Выбор пал на Верону – мощную колонию, захват которой был бы выгоден сам по себе, а кроме того, окруженную обширными равнинами, она идеально подходила для армии, превосходившей врага в кавалерии. Немедленно приступили к исполнению этого плана, и по пути захватили Виченцу – пункт незначительный, но как родина Цецины приобретавший в данных обстоятельствах важность и ставший после взятия трофеем над вражеским военачальником. Верона не потребовала от Прима больших усилий, но имела куда большее значение. Помимо уже указанных преимуществ, это место по своему положению было ключом к Италии и, оказавшись в руках полководцев Веспасиана, отрезало Цецине связь с Рецией и Германией.

Все это происходило без ведома Веспасиана и даже вопреки его намерениям. Ибо он отправил легионам Иллирии приказ оставаться в Аквилее и ждать Муциана. Он даже разъяснял причины своего решения, указывая, что, имея в своем распоряжении доходы богатейших провинций, особенно Египта, кормившего Италию, надеется закончить войну, не обнажая меча, и вынудить легионы Вителлия к покорности недостатком провианта и денег. Муциан поддерживал его и посылал письмо за письмом в том же духе. Он постоянно подчеркивал преимущество победы, не требующей кровопролития, скрывая под этим предлогом свои истинные мотивы – зависть и желание присвоить себе всю славу войны. Но из-за большого расстояния приказы и советы всегда прибывали слишком поздно, и события их опережали.

Примус, командующий Вероной, хотел атаковать передовые отряды врага. Это была лишь незначительная стычка, и стороны разошлись с равными потерями. Цецина укрепился лагерем между Остилией и болотами Тиртаро. Позиция была удачной: тыл армии прикрывала река, а фланги – болота. И если бы Цецина верно служил своему императору, он мог бы всеми легионами Вителлия разгромить два легиона, составлявшие тогда все силы Примуса, или вынудить их позорным бегством оставить завоеванное и покинуть Италию. Но намеренно затягивая время, он отдавал врагу самое ценное в войне – время и возможности, развлекаясь письменными упреками в адрес тех, кого мог бы изгнать силой оружия, пока не завершил переговоры об условиях, на которых сам намеревался сдаться.

Между тем Примус получил подкрепление. Апоний Сатурнин, наместник Мезии, привел ему легион под командованием трибуна Випстана Мессалы, офицера знатного происхождения, чьи личные достоинства лишь укрепляли его авторитет. Следуя примеру древних римлян, он сочетал военное ремесло с любовью к изящным искусствам, будучи единственным среди вождей этой войны, кто руководствовался прямыми принципами и стремлением к добру.

С этим подкреплением Примус все еще значительно уступал Цецине. Но тот вместо того, чтобы воспользоваться слабостью врага и атаковать, написал им письмо, обвиняя в безрассудстве за возрождение уже побежденной партии. Он с напыщенностью превозносил грозную мощь германской армии, говорил сдержанно о Вителлии и весьма скромно о себе, избегая каких-либо оскорбительных выражений в адрес Веспасиана. Словом, в этом письме не было ничего, что могло бы либо подкупить вражеских солдат, либо запугать их.

Вожди противной стороны в своем ответе избрали совершенно иной тон. Они умолчали о поражении своих легионов, сражавшихся за Отона, но выразили благородную уверенность в правоте своего дела и полную убежденность в успехе. Они возвеличивали Веспасиана, называли Вителлия врагом и в конце попытались поколебать верность офицеров, обещая сохранить за ними все права и привилегии, дарованные Вителлием, – а также довольно прозрачно намекнули самому Цецине на возможность перехода на их сторону. Письмо Цецины и их ответ были зачитаны перед всем собранием легионов, и это воодушевило войска. Сравнивая разницу в тоне – робкую подобострастность письма Цецины с одной стороны и гордую уверенность ответа своих командиров с другой, – солдаты почувствовали подъем духа и уже не сомневались в победе. Вскоре прибытие двух новых легионов придало им смелости продемонстрировать силу: они вышли из Вероны и разбили лагерь у стен города.

В этой армии было два консуляра – Ампий Флавиан и Апоний Сатурнин, которым по праву принадлежало главенство. Так что, хотя реальная власть находилась в руках Антония Примуса, почести доставались не ему, и даже в осуществлении своих полномочий он мог быть стеснен необходимостью внешнего почтения к тем, чьи титулы и звания возвышали их над ним. Два последовательных мятежа избавили его от этих объектов зависти, и если считать виновником преступления того, кто извлекает из него выгоду, то трудно не заподозрить, что Примус тайно подстрекал солдат к бунту, хотя внешне делал все, чтобы предотвратить насилие.

Первым подвергся нападению Флавиан. По ложной тревоге, приняв вдали замеченные отряды союзной кавалерии за вражеские, один из паннонских легионов схватился за оружие, обвинил Флавиана в предательстве и громко требовал его смерти. Не было ни доказательств, ни даже намеков на это мнимое предательство. Но мятежники кричали, что родственник Вителлия, предатель Отона, несправедливый к солдатам и обогащавшийся за их счет, не заслуживает жизни. Никакие мольбы не трогали их. Напрасно Флавиан простирал к ним руки, падал ниц, рвал одежду, лил слезы и рыдал. Солдаты, ожесточившись, видели в этих проявлениях страха лишь доказательство его вины.

Апоний Сатурнин попытался помочь коллеге, но угрожающий ропот и буйные крики заглушали его слова, едва он открывал рот. Лишь Примусу солдаты готовы были внимать – благодаря его красноречию, умению управлять толпой, а также авторитету, который заставлял их уважать его. Видя, что ситуация обостряется и мятежники, не довольствуясь угрозами, уже хватаются за мечи, он приказал схватить Флавиана и заковать в цепи. Солдаты почуяли хитрость, оттеснили охрану у трибунала и готовы были сами свершить расправу.

Примус не желал смерти Флавиана, которая сделала бы его честолюбие слишком ненавистным. Он бросился наперерез разъяренной толпе и, подставив горло, выхватив меч, поклялся, что умрет либо от руки солдат, либо от своей. Он называл по именам тех, кто отличился храбростью или был награжден, призывая их присоединиться к нему. Затем, обратившись к орлам и изображениям богов, покровительствовавших войне, молил их наслать такую ярость и губительный раздор на врагов.

В конце концов мятеж начал стихать, и с наступлением темноты все разошлись по палаткам. Флавиан той же ночью отправился к Веспасиану и по пути получил от императора письма, избавившие его от тревоги и подтверждавшие, что его невиновность вне подозрений.

Заражение мятежным духом, несомненно подогреваемое тайными внушениями Прима, перекинулось из Паннонской армии в Мезийскую, которая восстала против своего командира Апония из-за якобы распространившихся в лагере подложных писем от него к Вителлию. Этот бунт был ещё яростнее первого, поскольку солдаты бросились на дело не под вечер, уставшие после дневных трудов, а в разгар дня. Даже возникло своего рода соревнование в дерзости и неистовстве между двумя армиями. Мезийские легионы требовали поддержки у паннонских, напоминая о помощи, которую сами оказали им против Флавиана; а те, считая мятеж товарищей оправданием своего собственного, с радостью готовы были повторить свою ошибку.

Апоний находился в загородном доме неподалёку от лагеря. Мятежники бросились туда; и если их намеченная жертва сумела спастись, то не столько благодаря усилиям командиров легионов во главе с Примом, сколько из-за темноты убежища, в котором он спрятался. Это была печь заброшенной бани; когда опасность миновала, Апоний тихо ускользнул в Падую, оставив своих ликторов.

Из-за вынужденного бегства консуляров Антоний остался единственным командующим обеих армий – никто из его коллег не осмелился оспаривать у него власть, поскольку войска доверяли только ему.

В стане Вителлия умы кипели не менее яростно, и последствия смуты оказались даже губительнее, поскольку исходили от предательства командиров, а не от своеволия солдат. Луцилий Басс, как я уже говорил, давно подстрекал к измене Равеннский флот, которым командовал; успеху его замысла немало способствовало то, что многие солдаты были набраны в Далмации и Паннонии – провинциях, признавших Веспасиана. Сочтя дело созревшим, он выбрал для исполнения своего предательства ночное время: приказав всем заговорщикам собраться на главной площади лагеря, сам же, как трусливая душа (каковыми обычно и бывают изменники), заперся в доме, ожидая исхода.

Капитаны кораблей с громкими